Читать книгу Мечта - Виктория Морозова - Страница 22

После той ночи, когда Марго открыла старую версию своего текста и вдруг перестала узнавать опубликованную, утро наступило как приговор – тихий, но окончательный.

Она проснулась рано, еще до будильника. В квартире было холодно, хотя батареи работали исправно. Это был не холод воздуха – холод внутренний, тот, который приходит, когда ты понимаешь: дальше жить по-старому не получится, а по-новому ты еще не умеешь.

Марго заварила чай и не стала пить. Чай остыл, как остывают вещи, которыми ты пытаешься утешить себя без настоящего утешения. Она сидела на кухне, смотрела на кружку и думала о странном: как быстро мечта становится механизмом. Еще недавно публикация казалась вершиной, чем-то почти сакральным. Теперь она знала: вершина – это только вывеска, а внутри – цех.

В редакцию она ехала с ощущением, будто несет в кармане камень. Небольшой, но тяжелый. Камень – это была ее правда. Не слова, не аргументы, а внутреннее «нельзя», которое наконец стало громче внешнего «надо».

День был серый, влажный, как незакрытая дверь. Люди вокруг спешили, толкались, ругались, смеялись. Марго смотрела на них и думала: у каждого своя война. Ее – невидимая. Ее – на бумаге.

В офисе все было как всегда: кофе, быстрые шаги, звонки, улыбки. Эта будничность в моменты внутреннего шторма всегда выглядит особенно жестоко – как будто мир специально делает вид, что ничего не происходит, чтобы ты почувствовала себя слишком громкой в своей боли.

Марго зашла к наставнику без стука. Не потому, что хотела показать дерзость. Просто стук – это просьба разрешения, а она больше не хотела просить.

Наставник поднял глаза. В них было спокойствие человека, который уверен, что контролирует процесс.

– Садись, – сказал он.

Марго не села сразу. Она положила на стол две распечатки: опубликованную версию и исходник. Как кладут рядом два лица одного человека – до и после.

– Я хочу поговорить, – сказала она.

Наставник кивнул. Он уже понял, что разговор будет не о запятых.

– Давай.

Марго села. Сжала пальцы на коленях, чтобы не дрожали.

– Я увидела, что исчезли комментарии, – начала она. – Те, где людям было… по-настоящему.

Наставник не удивился.

– Мы чистим площадку, – сказал он ровно. – Люди приходят читать, а не тонуть в чужой истерике.

Марго почувствовала, как внутри поднимается горячее.

– Это не истерика, – сказала она. – Это жизнь.

Наставник чуть усмехнулся, но без насмешки. Как взрослый, который слышит идеализм и заранее знает, чем он закончится.

– Жизнь – это прекрасно, – ответил он. – Только мы делаем продукт.

Слово «продукт» ударило в Марго так, будто ей в лицо бросили то, что она сама боялась назвать.

Она вдохнула. Вспомнила бабушку. Ее ладонь. Ее голос: «Ты родилась летать». Бабушка никогда не говорила «продукт». Она говорила «правда». Она говорила «живи». И в этой разнице было все.

– Я не могу писать, как продукт, – сказала Марго. – Я не хочу.

Наставник наклонился вперед. Его голос стал чуть жестче, хотя оставался спокойным.

– Тогда ты не понимаешь, куда пришла.

Марго подняла глаза.

– Я пришла писать.

– Нет, – сказал наставник. – Ты пришла работать.

Эта фраза прозвучала как стена.

Марго открыла рот, чтобы ответить, но дверь кабинета приоткрылась, и в комнату вошел Тим.

Он не постучал – просто заглянул и тихо сказал:

– Мне сказали, вы звали.

Наставник махнул рукой:

– Да, зайди. Как раз вовремя.

Тим вошел, прикрыл дверь и остановился у стены. Не сел. Не вмешался. Он выглядел так, будто заранее понимал: его присутствие здесь не случайно. И Марго тоже это почувствовала.

Она бросила на него взгляд. Тим встретил его спокойно – без поддержки, но и без равнодушия. Просто взгляд человека, который много видел и мало верит в легкие победы.

Марго снова повернулась к наставнику.

– Я хочу, чтобы текст оставался моим, – сказала она. – Чтобы боль была болью, а не «немного грусти». Чтобы надежда не добавлялась как сироп.

Наставник вздохнул. Потом сказал – медленно, почти терпеливо:

– Рынок не терпит хрупкости.

Марго усмехнулась – резко, сама удивившись. Хрупкость. Слово звучало так, будто речь о вазе, а не о человеке.

– Хрупкость – это правда, – сказала она. – Мы все хрупкие.

– Мы все хрупкие, – согласился наставник. – Но хрупкие не платят зарплаты. Хрупкие не вывозят тиражи. Хрупкие не держат аудиторию.

Марго почувствовала, как у нее начинает стучать в висках.

– А честность? – спросила она. – Честность важна?

Наставник посмотрел на нее так, будто она задала вопрос ребенка.

– Честность – роскошь.

Марго замолчала. Не потому, что не было слов, а потому, что слова вдруг стали слишком тяжелыми, чтобы их бросать в эту комнату.

Она посмотрела на Тима. Хотела, чтобы он хотя бы моргнул иначе, чтобы в его лице мелькнуло: да, это неправда. Хотела, чтобы он сказал: «она права». Хотела, чтобы он был человеком, а не функцией.

Тим стоял у стены и молчал.

И это молчание оказалось болезненнее, чем все, что говорил наставник.

Потому что наставник был предсказуем. Он система. Он рынок. Он правила. Его слова можно было ненавидеть, но нельзя было принимать лично.

А Тим… Тим был вчерашним «опасно», вчерашним «твой текст не для рынка». Тим был тем, кто видел ее в метро, когда она была потерянной девочкой с чемоданом. Тим был тем, кто сказал про опасность не с высока, а будто предупреждал.

И теперь он молчал.

Марго почувствовала, как внутри поднимается не злость – разочарование. Тихое, тяжелое, как мокрый снег.

«Он такой же?» – вспыхнуло в голове. «Он тоже здесь живет по правилам? Он тоже считает, что честность – роскошь?»

Марго посмотрела на наставника и поняла: спор превращается не в обсуждение текста, а в борьбу за ее право быть собой. И в этой борьбе нельзя стоять посередине.

– Я не хочу, чтобы мой текст превращали в удобную упаковку, – сказала она. Голос был ровный, но внутри все дрожало. – Я понимаю, что это рынок. Но я не могу… так.

Наставник прищурился.

– Тогда ты не наша, – сказал он просто.

Марго вздрогнула. Было что-то унизительное в этой формулировке – как будто автор не человек, а деталь.

– Я ничья, – ответила Марго. – Я своя.

Наставник усмехнулся. Потом опустил глаза на бумаги и постучал пальцем по правкам – как по неизбежности.

– Слушай, – сказал он наконец, и его голос стал окончательно холодным, деловым, как в договоре. – Ты либо играешь, либо уходишь.

Эта фраза повисла в воздухе, как последняя ступень перед пропастью. В ней не было угрозы в привычном смысле – просто констатация правил игры, где правила всегда выигрывают, если ты их принимаешь.

Марго сидела и чувствовала, как внутри все становится ясным. Впервые за долгое время – без тумана, без сомнений, без попыток всем угодить.

Она посмотрела на Тима. Он все еще молчал, но теперь в его молчании было что-то другое – не равнодушие. Скорее усталость человека, который знает, чем заканчиваются такие разговоры.

Марго поняла: это молчание – тоже выбор.

И в этот момент она впервые по-настоящему испугалась не рынка, не наставника, не будущего.

Она испугалась того, что ей придется уходить – возможно, одной.

Марго встала. Слишком медленно, слишком спокойно.

– Я подумаю, – сказала она.

Наставник кивнул, будто поставил галочку.

– Думай быстро.

Марго взяла исходник – только его. Правки оставила на столе, как оставляют чужую вещь, которую не хотят носить на себе.

И вышла.

В коридоре шум редакции ударил в уши, как вода после тишины. Люди ходили, обсуждали планы, смеялись. Мир продолжался.

Марго шла к лестнице и чувствовала, как внутри, на месте старой робости, растет что-то новое – не сила, не смелость.

Твердость.

И где-то очень глубоко, под этой твердостью, была боль – от того, что Тим не сказал ни слова.

Боль тонкая. Там, где тонко. И Марго уже знала: именно там чаще всего и рвется.