Читать книгу Мечта - Виктория Морозова - Страница 20

Утро началось с мелочи – и Марго поняла: именно мелочи чаще всего меняют судьбу, потому что их не ждешь.

Она шла по коридору редакции и все еще слышала в голове голос Тима: «Твой текст не для рынка, и поэтому он опасен». Слова были сказаны вчера – на улице, среди людей, ветра и машин, – но внутри звучали так, будто произнесены сейчас. Они цеплялись за ее мысли, как крючок за ткань, и не давали спокойно войти в рабочий день.

Марго думала, что опасность – это грубость. Это когда тебя ломают резко: унижают, кричат, смеются. Опасность, как ей всегда казалось, имеет форму удара.

Но настоящая опасность, как выяснилось, бывает тихой. Она пахнет кофе, бумагой и деловитой вежливостью. Она улыбается и говорит: «ничего личного». Она не бьет – она гладит против шерсти так долго, пока ты сама не решишь, что так и должно быть.

В кабинете наставника было тепло. На подоконнике стояла кружка, в которой давно остыл чай. На столе – стопки распечаток, заметки, стикеры. Все выглядело как место, где делают работу, а не судьбы. И именно поэтому стало не по себе: судьбы часто делают именно так – через работу.

– Садись, – сказал наставник, не поднимая головы.

Марго села. Положила сумку рядом, как всегда аккуратно – будто аккуратность могла защитить.

Наставник протянул ей распечатку. Точнее – две.

– Вот, – сказал он. – Исходник и правки. Посмотри.

Марго взяла листы, и пальцы сразу ощутили разницу: исходник был будто легче – ее текст, выдох, который родился из ночи. Правки – тяжелее, плотнее, с чужими отметками, подчеркиваниями, стрелками. Бумага была одинаковой, а ощущение – разное, как будто один лист принадлежал ей, а второй уже кому-то другому.

Она посмотрела на верх страницы.

Заголовок.

Марго моргнула.

Тот заголовок, который она придумала, исчез. Его заменили другим – гладким, ярким, «цепляющим». Из тех, что обещают читателю простое чувство: «прочти – и поймешь себя». Заголовок был правильный. Профессиональный. Слишком профессиональный.

Марго почувствовала, как внутри поднимается едва заметное раздражение – как тонкая кислота.

– Почему вы поменяли? – спросила она тихо.

Наставник пожал плечами.

– Твой заголовок слишком… внутренний. Люди не кликают на внутреннее. Люди кликают на ясное.

Марго сжала листы.

«Ясное», – подумала она. «А если моя правда не ясная, а сложная?» Но вслух она не сказала.

Она начала читать правки.

И почти сразу увидела первое вычеркивание.

Фраза, которую она считала гвоздем текста – резкая, честная, почти болезненная – была зачеркнута и заменена на другую. Смысл вроде бы сохранялся… но терял силу. Как будто из голоса убрали хрипоту, а вместе с ней – жизнь.

Марго перевела взгляд вниз.

Еще одна правка. Еще. И еще.

Там, где у нее была боль – настоящая, некрасивая, с углами – теперь появлялась «мягкость». Но не ее мягкость – гладкая, безопасная, как подушка в рекламном ролике.

Она читала и чувствовала, как в груди начинает разрастаться странное чувство: будто кто-то берет ее воспоминания и пересказывает их так, чтобы никто не смущался.

Боль становилась приличной. Резкость – «слишком сильной». Правда – «слишком прямой».

Марго дошла до абзаца, где было написано о бабушке – не прямым словом, а через запахи, через кухню, через тишину. Там, где у нее была короткая фраза, оставляющая пустоту, – теперь добавили предложение. Про надежду.

Надежда появилась как ремень безопасности, пристегнутый к тексту. Читателю должны были гарантировать: все будет хорошо.

Марго оторвала взгляд от бумаги и посмотрела на наставника.

– Но… – начала она.

Наставник поднял глаза. В них не было злости. Это пугало больше всего. Его взгляд был спокойным, профессиональным, даже немного усталым – взгляд человека, который объясняет новичку очевидные вещи.

– Ты сейчас чувствуешь, что у тебя что-то забрали? – спросил он.

Марго не ответила сразу. Ей хотелось сказать «да», но это звучало бы детски. Как будто она капризничает из-за деталей. А ей всю жизнь внушали: детали – не главное. Главное – чтобы «работало».

Она снова посмотрела на листы.

Некоторые правки были действительно умными: уточнение, сокращение повторов, исправление шероховатостей. Марго видела это и понимала: редактор не враг. Он просто делает текст «лучше». Технически – лучше.

Но там, где правки касались не ремесла, а дыхания, – она ощущала, как смысл ускользает. Не убегает, нет. Он тихо вытекает, как вода из трещины.

И вместе со смыслом уходит что-то в ней – то, ради чего она вообще писала.

– Я не против правок, – сказала Марго наконец, стараясь говорить ровно. – Но… здесь будто другой человек написал.

Наставник чуть улыбнулся.

– Это и есть цель, – сказал он спокойно. – Чтобы текст стал не только твоим. Чтобы он стал общим.

Марго почувствовала, как внутри поднимается протест – тихий, но упрямый. Такой же, как в детстве, когда она понимала: взрослые сейчас скажут «надо», а она внутри знает «нельзя».

– Но, если он станет общим… – начала Марго.

– …то его будут читать, – закончил наставник. – И понимать. И покупать. И обсуждать.

Марго сжала листы так, что бумага чуть хрустнула.

Слово «покупать» прозвучало как что-то чужое рядом с бабушкой.

Она снова прочитала одну из зачеркнутых фраз – ту самую, которую убрали. В оригинале она была как нож, который не режет ради красоты, а режет потому, что иначе не добраться до сути. В правках нож заменили на ложку.

Марго вдруг вспомнила комментарий под текстом, который исказили и лайкали: про эгоизм, про «бросить близких». Она вспомнила, как хотела объяснить, но не смогла. И теперь ей предлагали не объяснять, а сгладить. Чтобы никто не понял «не так».

Чтобы никто не почувствовал слишком сильно.

Чтобы никого не задело.

А если никого не заденет – будет ли это ее текст?

Марго подняла глаза.

– Это про страх? – спросила она вдруг.

Наставник чуть наклонил голову.

– Про что?

– Про страх читателя, – сказала Марго. – Вы боитесь, что ему станет больно?

Наставник усмехнулся.

– Я боюсь, что он уйдет. Не дочитав. Рынок жесток. Люди не любят, когда их заставляют смотреть внутрь.

Марго почувствовала, как сердце стучит сильнее. Она думала о Тиме, о его словах. Опасно. Да. Опасно не потому, что плохо. Опасно потому, что живое.

– А если я хочу, чтобы им стало больно? – спросила Марго тихо. И сама испугалась своей фразы.

Наставник посмотрел на нее внимательно – впервые не как на стажера, а как на человека, который может стать проблемой.

– Ты хочешь шокировать?

– Нет, – Марго покачала головой. – Я хочу, чтобы они почувствовали. Потому что тогда они… – она запнулась, – тогда они живые.

Наставник вздохнул.

– Это красиво, – сказал он. – И наивно.

Марго почувствовала, как внутри все сжимается от этого «наивно». Оно было сказано без злости, как диагноз.

Наставник постучал пальцем по листу с правками.

– Слушай внимательно, – произнес он. – Это не искажение. Это адаптация.

Слово прозвучало мягко, почти ласково. Как если бы он говорил о платье, которое надо подшить по фигуре.

Марго опустила взгляд на бумагу.

«Адаптация.»

Как будто текст – не живой организм, а продукт.

Как будто боль можно отмерить в граммах.

Как будто надежду можно добавить, как сахар в кофе – чтобы не горчило.

Марго вспомнила бабушкино «ты родилась летать». Там не было адаптации. Там была правда. Простая, как камень. И именно эта правда держала ее, когда она боялась.

Она собрала листы в одну стопку и очень медленно положила их на стол.

– Я подумаю, – сказала она.

Наставник кивнул.

– Подумай. Только быстро. У нас сроки.

Марго встала. Забрала исходник – тот, где текст был ее. Правки оставила на столе. Не из демонстрации – просто потому, что не могла держать их в руках еще минуту.

Когда она вышла в коридор, ей стало трудно дышать. Воздух был тот же, но внутри как будто стало тесно. Она подошла к окну, положила ладонь на холодное стекло.

Снаружи город жил своей ровной, равнодушной жизнью. А внутри нее рождалось что-то новое – не страх, не обида.

Первый настоящий протест.

Не громкий. Не героический. Но такой, который не даст ей потом сказать: «я не понимала».

Марго закрыла глаза и вдруг ясно услышала в себе две линии – как два голоса, которые тянули в разные стороны.

Один говорил: «Согласись. Это шанс. Это путь. Это взрослая жизнь».

Другой говорил: «Не отдавай. Это твой голос. Если ты отдашь его сейчас, ты потом не найдешь».

И где-то между этими голосами звучала фраза Тима, как предупреждение на границе: «Не для рынка. И поэтому опасно».

Марго открыла глаза.

Ей еще предстояло решить, что делать с этой опасностью. Но теперь она точно знала, что она ее чувствует.