Читать книгу Мечта - Виктория Морозова - Страница 18

В эту ночь Марго спала урывками – как спят люди, которые еще не верят, что с ними что-то произошло.

То проваливалась в сон на двадцать минут, то резко просыпалась, будто кто-то позвал по имени. Лежала в темноте гостиничного – нет, уже своего – номера, слушала, как за стеной бубнит чужой телевизор, как внизу хлопает дверь подъезда, как лифт тянет кого-то вверх. И все время ощущала: в рюкзаке лежит журнал. Не вещь, не бумага – событие. Оно не давало комнате стать просто комнатой.

Она все-таки встала. На ощупь нашла выключатель, включила маленькую настольную лампу – ту, что купила на прошлой неделе в ближайшем магазине, потому что в квартире не хватало мягкого света, домашнего. Села за стол, будто собиралась делать работу. Достала журнал. Положила рядом с ноутбуком. И на секунду застыла.

Ей вдруг стало неловко перед самой собой – как будто она подсматривает за своей же жизнью. Она вспомнила, как бабушка хранила вырезки из газет – аккуратно, между страницами тетрадей, будто каждый клочок бумаги мог стать доказательством, что жизнь не прошла мимо. Тогда Марго казалось это смешным. Теперь – нет.

Она открыла журнал на нужной странице сразу. Рука запомнила место еще днем, у киоска.

Белое поле. Черный текст. И внизу – мелким, почти стеснительным шрифтом: Маргарита М.

Не Марго. И даже фамилия была обрезана до буквы, будто ее существование следовало оставить под стеклом – на случай, если читателю неважно знать, кто говорил.

Марго перечитала рассказ. Медленно. Не потому, что боялась пропустить смысл – смысл она знала. Она боялась другого: почувствовать, что текст стал чужим. Что от него пахнет не ею, а типографской краской.

Но пахло все равно ею. Пахло тем вечерним дождем, которого не было, но который она всегда носила внутри. Пахло бабушкой, кухней, страхом уйти и еще большим страхом остаться.

Она закрыла журнал, будто прикрыла что-то хрупкое, и открыла ноутбук.

На экране тут же вспыхнули уведомления. Ссылки, сообщения, сердечки. Мелкие вспышки внимания, из которых складывается современная слава – такая, что появляется раньше, чем ты успеваешь испугаться.

Лена написала: «Ты видела?? Я расплакалась. Это ты. Это твой голос».

Марго улыбнулась, но улыбка не задержалась. Она нажала на ссылку, которую прислала Лена.

Открылся сайт журнала. Там был ее рассказ – в электронном виде, аккуратно сверстанный, с тем же измененным заголовком. И ниже – комментарии.

Марго не прокручивала страницу сразу. Она задержалась на первой строке текста, будто проверяла: да, это все еще он. Да, слова стоят, как солдаты. Да, мир теперь может смотреть на них сколько угодно.

Потом все-таки пролистала вниз.

Первый комментарий был короткий, теплый: «Спасибо. Я думала, со мной что-то не так. А вы написали – и стало легче».

Марго прочитала и почувствовала, как что-то внутри оттаивает. Не громко, не восторженно – как когда в мороз ты заходишь в помещение и на секунду перестаешь дрожать.

Следом – другой: «Пожалуйста, пишите еще».

Ей захотелось ответить: «Я не знаю, смогу ли».

Но она промолчала. Ей казалось, что любое ее слово в ответ будет либо слишком мало, либо слишком много.

Потом пошли другие отклики – с надломом, с чужими историями, которые люди вдруг начали вываливать прямо в комментарии, как исповедь на улице:

«Моя бабушка умерла прошлой весной. Я не успела…»

«Я тоже уехала, и меня до сих пор душит вина…»

Марго читала и понимала: текст, написанный из ее боли, теперь будит чужую. И это было страшно. Страшнее, чем критика. Потому что критика – это шум. А чужая боль – это ответственность.

И все же неизбежно пришло другое.

Сначала – резкое:

«Очередная жалобная проза. Хватит уже ныть».

Марго почувствовала, как внутри что-то сжалось. Слово «ныть» было особенно гадким, потому что им легко прикрыть собственную глухоту: не хочешь слышать – называешь это нытьем, и можешь идти дальше, чистенький.

Она хотела пролистнуть. Не задерживаться. Не впускать в себя лишнее. Но палец остановился – как будто внутренний ребенок все еще ждал разрешения быть.

Следующий комментарий был длиннее и увереннее: «Автор манипулирует. Давит на жалость. Настоящая литература не про сопли».

Марго неожиданно усмехнулась – не потому, что смешно, а потому, что до боли знакомо. Ей будто сказали то же самое, что говорили ей всю жизнь, только другими словами: будь удобной, не трогай.

Она вдохнула и прокрутила дальше.

И вот тут она увидела комментарий, от которого в груди что-то щелкнуло, как застежка, которая внезапно порвалась.

Он был написан спокойно. Без грубости. Даже интеллигентно. И именно поэтому он выглядел опаснее остальных.

«Смысл текста очевиден: автор оправдывает предательство близких ради “самореализации”. Это эгоизм под видом свободы. Типично».

Марго перечитала раз. Потом еще.

«Нет. Нет, я писала не об этом.»

Она писала о любви, которая отпускает. О бабушке, которая не держала ее на цепи, а, наоборот, толкала в жизнь. О том, что идти вперед – не значит бросать.

Но комментарий звучал так, будто человек точно знает истину. И эта «истина» была проста, удобна, легко укладывалась в привычную мораль: эгоизм, предательство, поколение.

А рядом с комментарием мигали лайки.

Марго смотрела, как цифра растет: два… четыре… семь… десять.

Это было как видеть, как чужие руки переписывают твою биографию. Не потому, что они злые, а потому что им так проще понять мир.

Марго ощутила странное бессилие. Ей захотелось вскочить, закричать, объяснить, разложить на части, доказать. Написать длинный ответ: «Вы неправильно поняли». Вступить в спор. Защитить бабушку даже здесь, в комментариях, в этом цифровом дворе, где люди бросают слова, как окурки.

Но потом она вдруг поняла: спор не вернет смысл. Спор только разотрет его по экрану, превратит в грязь.

Текст уже живет своей жизнью.

Как только он вышел из ее ноутбука, из ее ночной тишины, он перестал быть только ее. Он стал предметом – и каждый мог взять его, повернуть по-своему, использовать как зеркало, как оружие, как бинт.

Марго закрыла ноутбук резко, будто захлопнула дверь.

В комнате стало слышно все: холодильник, шаги в коридоре, далекий шум дороги. И тишина, которая наступила после экрана, оказалась тяжелее любых комментариев.

Она сидела, обхватив себя руками, и впервые ясно почувствовала страх другого масштаба: «А если меня всегда будут понимать не так? А если мое честное станет чужим удобным? А если мою мягкость назовут слабостью?»

Слова наставника о «хорошем старте» вдруг потеряли блеск. Старт куда? В место, где тебя будут разбирать на куски?

Утром в редакции все было так же буднично, как всегда. Люди ходили с кофе, смеялись над чем-то своим, обсуждали дедлайны. Никто не выглядел потрясенным тем, что кто-то написал что-то живое. Жизнь здесь измерялась выходами, просмотрами, вовлеченностью.

Марго сидела напротив наставника с распечатанным заданием, но мысли все еще были там – под текстом, в комментариях, где ее смысл уже спорили без нее.

Наставник поднял глаза и посмотрел на нее внимательнее обычного.

– Ты читала отклики, – сказал он не вопросом, а утверждением.

Марго кивнула.

– Там… – она начала и замолчала. Слова застряли в горле. Слишком много было внутри.

Наставник откинулся в кресле, словно готовился произнести что-то, что давно стало для него профессиональной аксиомой.

– Привыкай, – сказал он спокойно. – Твой текст больше не только твой.

Марго сжала пальцы на краю бумаги.

– Но они… переврали, – вырвалось у нее.

Наставник не улыбнулся, не посочувствовал. Он просто посмотрел так, как смотрят люди, которые давно работают с тем, что ломает других.

И произнес фразу, которая легла в нее, как печать на бумагу – без возможности стереть:

– Теперь ты отвечаешь не только за себя.

Марго почувствовала, как внутри что-то сжалось – и одновременно выпрямилось. Это было не вдохновение. Это было взросление.

Она вышла из кабинета, остановилась у окна и посмотрела на улицу. Внизу шел город – равнодушный, движущийся, шумный. Люди не знали, что внутри одной девушки сейчас меняется все: от «я хочу» к «я обязана».

Но обязана не кому-то. Не проекту. Не комментариям.

Обязана своему голосу – чтобы он не стал чужим шумом.

Марго вдохнула. И впервые ясно поняла: если ее будут понимать неправильно, это не значит, что она должна молчать. Это значит, что ей придется писать так, чтобы даже через чужие интерпретации просвечивало главное – ее дыхание между строк.