Читать книгу Мечта - Виктория Морозова - Страница 27

Утро после той ночи не было ни светлым, ни счастливым – оно было тихим, как комната, где еще не убрали следы чьего-то присутствия.

Марго проснулась первой. В квартире было полумрачно: серый свет пробирался сквозь шторы, будто не решался войти полностью. На подоконнике стыл чайник, на столе – две кружки, оставленные вчера, как немые свидетели разговора в темноте. Воздух пах не «романтикой» и не чужим парфюмом, а простыми вещами: теплом батареи, сухим кофе, чуть-чуть – курткой Тима, которая висела на стуле.

Тим спал на диване – не раскинувшись, не расслабленно, а будто даже во сне сохранял привычку занимать минимум места. Марго смотрела на него и думала: человек может привыкнуть к холоду так, что перестает его замечать. Но тело все равно помнит.

Она поднялась тихо, чтобы не разбудить. Пошла на кухню, налила воды. Оперлась на стол и поймала себя на странном: ей не хотелось ни сбежать, ни объяснить. Это редкое состояние – когда не нужно оправдываться за то, что было.

Она вспоминала, как они говорили ночью. Никаких обещаний. Никаких «мы справимся». Только честные короткие фразы – мне страшно, мне тоже. И в этой честности было что-то более взрослое, чем в любой клятве.

Когда Тим проснулся, он не сразу заговорил. Он сел, провел рукой по лицу, будто стирал сон, и посмотрел на Марго внимательно, словно проверяя: она здесь? не исчезла? не превратилась в утренний стыд?

– Привет, – сказал он тихо.

– Привет, – ответила Марго.

Он встал, подошел к кухне, остановился у дверного проема. На секунду Марго увидела в нем усталость, которую ночью было проще не замечать. Утром усталость всегда становится честнее – как лицо без макияжа.

– Я сейчас уйду, – сказал Тим.

Марго кивнула.

– Я понимаю.

Он взял кружку, налил себе воды, выпил. Потом, будто решившись, спросил:

– Ты… жалеешь?

Марго посмотрела на него. Ей захотелось сказать «нет» сразу, уверенно, чтобы снять с него тревогу. Но она знала: простые ответы не всегда правдивы.

– Я жалею только о том, что мы все время боимся, – сказала она наконец.

Тим усмехнулся.

– Бояться – безопаснее.

Марго улыбнулась, но в улыбке было мало радости.

– А жить? – спросила она.

Тим не ответил сразу. Он смотрел в окно, где серое утро дрожало на стекле. Потом сказал тихо:

– Жить опаснее.

Эти слова прозвучали как вывод человека, который знает это не теоретически.

Они молчали. В этом молчании не было вчерашней близости – утро всегда возвращает границы. Марго чувствовала, как снова подступает реальность: проект, правки, наставник, слово «рынок», исчезнувшие комментарии. И где-то внутри – ее собственный протест, который уже нельзя было закрыть обратно.

Она поставила кружку в раковину и повернулась к Тиму.

– Я не подпишу контракт, если он будет таким, – сказала она, словно произносила клятву самой себе.

Тим посмотрел на нее резко – будто эти слова ударили не ее, а его.

– Я знаю, – произнес он.

– Откуда? – спросила Марго.

Тим сделал шаг ближе, и Марго ощутила, как в нем напряжение собирается в ту самую точку, где у людей начинаются признания или ссоры.

– Потому что ты… – он запнулся, будто не хотел говорить то, что сейчас скажет. – Потому что ты напоминаешь мне меня до того, как я сдался.

Фраза прозвучала просто. И от этого стала тяжелее.

Марго почувствовала, как внутри что-то сдвигается. Она смотрела на него и вдруг видела не только его – видела двух Тима: нынешнего, осторожного, молчащего, и того, первого, который писал ночами и верил, что честность спасет.

– Я не хочу, чтобы ты стала мной, – продолжил Тим тише. – Я не хочу, чтобы ты… – он не договорил.

Марго вдруг поняла: он говорит не столько о ней, сколько о себе. Он смотрит на нее, как на зеркало, и в этом зеркале видит то, что потерял. И боится этого зеркала – потому что оно напоминает: он когда-то мог иначе.

– Ты боишься не за меня, – сказала Марго тихо.

Тим замер.

– За кого тогда? – спросила она, хотя ответ уже был.

Тим опустил глаза. Его молчание было признанием.

Марго почувствовала, как внутри вспыхивает жалость – не унизительная, не сверху, а человеческая: как боль от того, что кто-то хороший когда-то уступил.

– Ты боишься за себя, – сказала Марго мягко. – Потому что, если я не сдамся, это будет означать, что можно было не сдаваться.

Тим поднял на нее взгляд. В нем было что-то острое – не злость, а уязвимость.

– Может быть, – сказал он тихо.

Марго подошла ближе. Не коснулась. Просто встала рядом так, чтобы он почувствовал: она не обвиняет.

– Я не хочу тебя ломать этим, – сказала она.

Тим усмехнулся.

– Меня давно сломали. Ты просто… напоминаешь.

Марго вдохнула.

– И что мне делать? – спросила она.

Тим долго молчал, будто искал единственный честный ответ, который не будет звучать как приказ.

– Делай то, что считаешь правильным, – сказал он наконец. – Но понимай последствия.

Марго напряглась.

– Какие?

Тим посмотрел на нее прямо, впервые без полутонов.

– Если ты пойдешь против системы – тебя выдавят.

Эти слова не были угрозой. Они были фактом. И от этого стало страшнее.

Марго почувствовала, как внутри поднимается знакомый холод – тот, что был в день отъезда Оливии, в день смерти бабушки, в те моменты, когда жизнь показывала ей: ты остаешься одна, и никто не обязан тебя держать.

– Ты говоришь так, будто это неизбежно, – сказала Марго.

– Потому что это почти неизбежно, – ответил Тим. – Система не любит тех, кто не вписывается. Ты либо становишься частью, либо становишься угрозой.

Марго посмотрела на него и вдруг ясно увидела: его страх – это не трусость. Это память. Память о том, как выдавливают. Как медленно убирают из пространства, как будто тебя не было. Как делают вид, что ты сам ушел.

Она вспомнила вчерашний разговор с наставником: «Ты либо играешь, либо уходишь». Слова совпали. Механизм совпал.

Марго выдохнула.

– Тогда я уйду сама, – сказала она вдруг. И сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.

Тим посмотрел на нее долго. В его взгляде было что-то похожее на уважение и на боль.

– Ты сильнее, чем я был, – сказал он тихо.

Марго покачала головой.

– Я просто еще не устала, как ты, – ответила она. – Но… я не хочу устать до того, как начну жить.

Тим взял куртку, накинул ее, застегнул молнию. Движения были быстрые, привычные. Он снова становился «собранным», как будто закрывал внутри то, что только что открыл.

У двери он остановился.

– Марго, – сказал он.

Она подняла глаза.

– Я не буду тебя останавливать, – произнес Тим. – Но, если станет очень страшно… не молчи.

Марго кивнула. Ком в горле поднялся неожиданно – не от романтики, а от простого человеческого: он, сломанный, все равно пытается оставить ей ниточку.

– Ты тоже, – сказала Марго тихо.

Тим улыбнулся краем губ – едва заметно, будто и улыбка у него была осторожной.

– Я умею молчать лучше, чем нужно, – ответил он. – Но попробую.

Дверь закрылась. Марго осталась одна в квартире, где еще сохранялось тепло чужого присутствия.

Она подошла к столу, взяла журнал, открыла страницу со своим текстом и посмотрела на мелкий шрифт имени. Потом закрыла. Открыла ноутбук. Нашла исходник – тот, настоящий. И почувствовала: в ней все еще есть то, что нельзя адаптировать.

В этот момент она поняла: предупреждение Тима – не попытка удержать ее в системе. Это было признание: он видит в ней шанс, который сам когда-то упустил. И поэтому ему страшно.

Но Марго уже знала: страх – не повод останавливаться.

Страх – это дверь. И она собиралась войти.